Томми очнулся с тяжестью на шее и туманом в голове. Цепь холодным кольцом впивалась в кожу. Подвал пахнет сыростью и старой штукатуркой. Вчерашний вечер расплывался в памяти обрывками: шум, смех, потом резкая боль в затылке.
Его похититель оказался не бандитом, а тихим соседом мистером Эвансом. Человек в вязаном жилете, который поливает розы каждое утро. "Перевоспитаю," — спокойно сказал он, запирая дверь. Томми ответил матом и дернул цепь.
Первые дни были войной. Парень ломал все, до чего мог дотянуться, плевался едой, орал по ночам. Сила — единственное, что он понимал. Но мистер Эванс лишь вздыхал и менял разбитую тарелку на новую.
Потом в дело вступили остальные. Миссис Эванс принесла книги с картинками птиц. Их дочь-подросток, Лиза, молча поставила перед ним чашку какао после особенно яростной истерики. Она смотрела на него не со страхом, а с любопытством, будто он был редким жуком.
Что-то начало меняться. Может, от скуки. Может, от того, что его дикий грохот больше не вызывал ожидаемого страха. Он стал притворяться смиренным, чтобы выведать слабые места. Улыбался за завтраком, кивал, слушая скучные истории мистера Эванса о сортах роз.
Но однажды, помогая (будто бы нехотя) Лизе чистить старые яблоки с их дерева, он неожиданно рассмеялся над ее шуткой. И смех прозвучал... нормально. Не издевательски. По-человечески.
Цепь сняли через неделю. Дверь в подвал теперь не запирали. Томми сидел за общим ужином и ловил себя на мысли, что ему... неловко перебивать. Что рассказ миссис Эванс о сбежавшем попугае на самом деле довольно забавный.
Он все еще строил планы побега. По ночам прикидывал маршрут до города. Но эти планы становились все менее ясными, обрастая вопросами: "А что я скажу Лизе?" или "Кто будет колоть дрова мистеру Эвансу, если его спина снова заболит?"
Грань между притворством и правдой расплылась, как чернильная клякса на промокашке. Мир за стенами тихого дома теперь виделся ему не вожделенной свободой, а шумным, холодным и очень одиноким местом.
